Сначала каждый должен был подойти к крошечному столику-пюпитру, показать свой паспорт и билет и ответить на вопросы сотрудника службы безопасности авиакомпании «Эль-Аль». Мне попался крупный, солидный, в меру упитанный молодой человек, прекрасно говоривший по-русски. Бросая на меня цепкие, проницательные взгляды, он очень подробно расспрашивал, а принимаю ли я участие в жизни еврейской общины Петрозаводска (я ответил, что нет, поскольку никакой еврейской общины в Петрозаводске нет, – этот ответ, как ни странно, вполне удовлетворил моего оригинального собеседника, и развивать эту тему он не стал), а знаю ли я идиш и иврит (нет, не знаю); более того, он поинтересовался, а знала ли эти языки моя мама (которой уже нет за Земле, о чём я успел ему сообщить). Также его интересовало, как я отношусь к еврейскому народу. Признаюсь, хотя я легко общаюсь с какими угодно людьми и за словом в карман обычно не лезу, тут я стал в тупик. В конце концов, я ничего не придумал лучшего, как ответить, что так как я сам – часть еврейского народа, то и отношусь к нему примерно так, как к самому себе. Это он тоже выслушал с бесстрастным лицом и как именно я отношусь к себе (а значит – и к еврейскому народу), уточнять не стал. Вообще мне показалось, что его цель – задать определенные заученные до автоматизма вопросы и выслушать ответы. Само же содержание моих ответов его не интересовало.
Весь этот увлекательный разговор продолжался около 5 минут, а остальные пассажиры, замученные, полусонные, ждали стоя, пока серьёзный молодой человек выяснит, знала ли иврит моя мама и достаточно ли я люблю еврейский народ.
Какое всё это имеет отношение к безопасности, понять трудно, если вообще возможно.
Единственный дельный вопрос, заданный мне: к кому я еду, как зовут этих людей и где они живут. Если я террорист, то, конечно, правильно укажу адрес своего проживания в Израиле, и меня легко будет найти и обезвредить.
Тем не менее, молодой человек из службы безопасности произвёл на меня приятное впечатление своей сытостью и благоустроенностью. Он очень уверенно держался. На толстом его пальце сверкало тоже толстое, основательное золотое обручальное кольцо. У него была прекрасная, чистая, идеально выглаженная белая рубашка. Галстук. Очень положительный молодой человек.
После общения с ним последовал собственно досмотр. Надо зайти в небольшую комнатку, где кишмя кишат люди в форме: и женщины, и мужчины – так что места остается очень мало. Стоят три или четыре стула. Нужно снять всю верхнюю одежду и обувь и сложить в пластмассовые коробки, а коробки поставить на транспортёр. Туда же отправляются все вещи, какие есть при себе, включая мобильный телефон. Потом проходим через рамку металлоискателя, за ней стоят молодой человек, похожий на паука, и девушка, похожая на толстую муху, оба – в синих перчатках. Все должны поднять руки (хэндэ хох! – как говорят немцы), и муха с пауком всех ощупывают (он – мужчин, она – женщин), проводя ладонями почти по всему телу, включая ноги.
Всё это почему-то надо проделывать в достаточно высоком темпе.
Люди в форме ни на кого не смотрят, бросают только отрывистые команды – хорошо ещё, что по-русски.
Потом, одевшись и обувшись, тоже очень поспешно, пассажиры размещаются в небольшом помещении, где кресел не хватает на всех, и опять ждут.
Прибыл какой-то рейс. Охранники закрыли двери: часть пассажиров нашего самолёта, ещё не успевшая пройти досмотр, осталась по ту сторону стеклянных дверей, часть – по эту. Люди, только что прилетевшие, гуськом, друг за другом, идут по проходу. Мы смотрим на них. Охранник-израильтянин, стоя у двери, рукой показывает, куда им идти, не глядя на них. Быстро, быстро! Надо идти быстро!
Что-то это мне напоминало, но я долго не мог сообразить, что именно. Потом догадался: концлагерь! Ну, конечно.
Только это гуманный, либеральный концлагерь. Однако не изменивший свою суть, состоящую в лишении людей свободы и инициативы, превращении их в щепки, несомые направляемым кем-то потоком.
Там целью было физическое уничтожение, здесь – физическое процветание. Но сущность человека, его свобода, уничтожалась и там, и тут.
Почти через 3 часа после официального начала процедуры паспортного контроля и досмотра мы все, наконец, сидели в самолёте.
Любопытно, что у меня в сумке была литровая бутылка воды, ещё непочатая. Хотя тот самый сотрудник службы безопасности сообщил мне, что иметь с собой более 100 мл жидкости запрещено, я оставил эту бутылку у себя, так как страшно хотел пить. В самолётах же я давно не летал и не знал, что там подают разнообразные напитки.
Бутылка эта так и осталась в моей сумке. Во время грандиозного шмона её не заметили и не вынули, и я так и ехал с этой запрещённой ёмкостью, даже доставал её, пил из неё – на глазах у стюарта, не обратившего на мои криминальные действия никакого внимания.
Странно! А если у меня в бутылке нитроглицерин?
Зачем же было всё это устраивать: мучать и унижать людей?
Впрочем, я не прав. Израильтяне – не чемпионы по этой части. Оказывается, после 11 сентября американцы стали так досматривать пассажиров самолётов, что далеко переплюнули израильтян. Они, говорят, чуть не до трусов раздевают.
Вот это забота о безопасности, я понимаю!
В Израиле ни в один крупный магазин, ни в одно общественное здание невозможно пройти иначе, как через рамку металлоискателя – или отдав свою сумку охраннику на проверку, а охранник торчит у каждой двери.
Охранников в Израиле, по моим впечатлениям, не меньше, чем солдат. Это, видимо, главная профессия в этой удивительной стране.
Однако безопасней в Израиле почему-то не становится. Наоборот. Говорят, на кладбище на Масличной горе (где похоронен мой дедушка) невозможно попасть: не пускают – опасно. В Иерусалим ехать тоже рискованно – а 20 лет назад вроде бы туда ездили вполне свободно.
Странно.
Но израильтяне ничего странного во всём этом не находят.
Действительно: сколько создано рабочих мест! Ну, то есть, может быть, они и не вполне «рабочие», поскольку никакой работой занимающие их молодые, крепкие ребята не занимаются. Но зарплату (вернее, ЗРЯПЛАТУ) они получают! Что и требуется доказать.
Забота о безопасности – золотая жила. А то, что на подлинную безопасность все эти героические усилия или не влияют, или влияют отрицательно – неважно. Не в том подлинная цель.
Моя родственница Фая, работающая в банке в Тель-Авиве, рассказала, что израильтяне необычайно агрессивны. Приходит человек в банк и сразу принимает позу бойцового петуха. Дескать, вы меня не проведёте, я тёртый калач! Только спустя какое-то время, убедившись, что никто его не собирается надувать, клиент отмякает.
Над домом, где живут мои родные, в пригороде Реховота, постоянно воют самолёты. Это беспилотники патрулируют Сектор Газа. Почти целый день стоит этот вой: к нему привыкли и не обращают на него внимания.
Сколько же нужно денег на это патрулирование?
В то же время ни у одного из израильтян нет ни малейшего интереса к арабам. Никто не пытается познакомиться с азами их культуры, понять их. Все израильтяне высказываются об арабах презрительно и недоброжелательно.
Что-то это опять же мне напоминало. Потом я вспомнил: очень похоже на отношение белых к неграм в южных штатах США.
Но такое отношение одних людей к другим никогда не бывает связано с тем, что те, другие, нехорошие. Оно всегда вызвано ошибками, нечеловеческим поведением и даже преступлениями, совершенными как раз теми, кто так презирает этих других, – и именно в отношении этих других. «Мы ненавидим людей за то зло, которое им делаем».
Милейший человек, Гарик, сын моей родственницы Софы, проезжая в своей машине по центру Реховота (он вёз нас к своей маме), увидел сидящих за столиком в кафе трех молодых африканцев. «Что, эти папуасы уже здесь?» – спросил он презрительно.
Любопытно. Хотели собрать на исторической родине евреев, а получили разные этнические группы, враждебные друг другу.
Вскоре после приезда мне случайно попалась на глаза статья в русскоязычной израильской газете «Вести» (от 05.04.2012). Называется статья – «Брат мой». Так на иврите обращались друг к другу мальчики из соседних дворов. Один из них – «русский», сын выходцев из бывшего СССР: родители его музыканты, мама работает профессором консерватории в Беэр-Шеве. Этого мальчика зовут (вернее, звали) Филипп Геллер. Остальные – сабры.
Филипп, родившийся в Израиле, прекрасно говоривший на иврите, очень хотел стать своим в дворовой компании – но его всё равно считали чужаком. Однажды он поссорился со сверстником из соседнего двора. Тот пошёл домой, взял большой нож, спустился во двор, пырнул Филиппа ножом и спокойно ушёл. Остальные просто разбежались. Филипп истёк кровью и погиб. Ему было 15 лет.
